Добавить в избранное

27.10.08

30 октября 2008 г. в Москве состоится экспертный Круглый стол "Проблемы координации деятельности организаций российских соотечественников на Украине". Организатор мероприятия – Институт Русского зарубежья...

 

26.02.08 "

28 февраля участники Круглого стола в ЦДЖ обсудят вопрос о влиянии событий конца ХХ – начала ХХI века на русскую идентичность в России, СНГ и странах Балтии...

 
 

Нынешняя динамика российско-грузинского диалога по Южной Осетии форсированно выводится из их двустороннего формата, не говоря о проблематике СНГ. Эта динамика уже обращена к теме региональной стабильности в цивилизационно-пограничном регионе Кавказа. Безотносительно региона она затрагивает логику и практику миротворчества, как средства сдерживания агрессивного сепаратизма и терроризма. При неблагоприятном стечении обстоятельств она, эта динамика, станет фактором осложнения многовекторных отношений Москвы с Западом, прочим ближним зарубежьем, исламским миром.

Не исключено, что негатив, заложенный в диалог Москвы и Тбилиси, затруднит поиск консенсусных форм взаимодействия по всем шкалам отношений Востока и Запада, Севера и Юга, всех субъектов многополярного мира – при многообразии нависших над ним угроз, рисков, следовательно, стоящих перед ним задач, нередко витальных. Очевидно, что миротворческие и смыкающиеся с ними двусторонние проблемы, а также от них производные - не найдут разрешения без осмысления их конфликтологической составляющей. Рассмотрим, как минимум, 6 аспектов этой составляющей - в виде диалога политика с конфликтологом.

Пункт первый. Политик исходит из формального представления: если прочен фундамент – дом выдержит любую локальную перестрелку на лестницах истории. То есть, политики приходят и уходят, а духовные узы обоих народов будут служить гарантией того, что друг в друге мы никогда не увидим врага. Этот посыл доказывается 250-летней исторической общностью, этикорелигиозной близостью, экономической взаимодополняемостью, глубоким взаимопроникновением двух культур: Грибоедов-Чавчавадзе, Пастернак-Яшвили, Товстоногов-Чхеидзе. Этот посыл, наконец, символизируется фигурой Сталина, воспринимаемой с одинаковой проникновенностью - список можно продолжить.

У политиков возникает уверенность в том, что братское прошлое гарантирует предпочтительную разрешимость проблем будущего. При этом политикам часто отказывает чувство меры. Конфликтолог не соглашается с политиком и приводит, на свой взгляд, убедительный пример гражданских войн, столь жестко разводящих носителей куда более выраженной исторической общности.

Конфликтолог предлагает взглянуть правде в глаза: никакой исторический оптимизм не спасает от силового столкновения. Как известно, распри между родственниками часто бывают наиболее кровопролитными.

Пункт второй. Фактор грузинско-западного сближения, точнее говоря, то, за счет чего оно осуществляется. Неодобрительное отношение большинства русских к политике США и НАТО – это не рецидив холодной войны. Это – явь геополитической конкуренции, по существу ничем не отличающейся от конфронтации. Политик видит перспективу традиционной шахматной увязки разнонаправленных интересов и успокаивает нас тем, что и в худшие годы холодная война не переросла в горячую. Конфликтолог соглашается с политиком лишь в одном: пережив целый ряд острейших – считайте карибских – кризисов, и мы, и Запад действительно научились вовремя делать шаг назад от пропасти.

Но не факт, что эту науку освоили натовские неофиты. Особенно те, кто свою нужность западному сообществу доказывает преимущественно русофобством, не всегда политкорректным по форме. В мире, и без того забывшем о технике полемической безопасности, неуправляемую реакцию может спровоцировать даже бестактная карикатура. Об этичности поиска дальних друзей за счет дружбы с ближними мы речь не ведем. Но фиксируем наличие так называемого самокомпенсирующегося или связочного конфликта. Первый элемент связки состоит в следующем: чтобы оказать на нас нажим, наши грузинские партнеры обращаются к Западу. А вот второй элемент: нас же они и провоцируют в надежде на интерес западной стороны. Проблема здесь в том, что смягчение одного элемента связки тут же компенсируется ужесточением другого. Дающего импульс новому витку эскалации. По существу мы имеем разновидность конфликта «трех и более» сторон, тяжело поддающегося разрешению.

Пункт третий. Различие взглядов на суть происходящего в Абхазии и Южной Осетии. Политик и конфликтолог сходятся в одной позиции: в той мере, в которой Тбилиси не устраивает сепаратизм, нас беспокоит и гуманитарный, и политический исход борьбы с ним в конкретных условиях Абхазии и Южной Осетии.

Подчеркнем: конфликтологи чаще политиков вносят предложения в структуры ООН относительно ранжирования прав государства - на защиту своей целостности, наций – на самоопределение и прав личности. В ряде случаев мы более последовательно, чем политики, поддерживаем примат прав государства на защиту своей целостности – по крайней мере до того, как искомое ранжирование будет произведено. Мы не будем укорять политиков за назойливость, если в Москве еще раз подтвердят неизменность присоветского статуса Сухуми и Цхинвала. А в Тбилиси – Чечни. Но в каждом политическом случае неизменно присутствует конфликтологическое понятие цены решения.

Для любого побывавшего в Абхазии и Южной Осетии очевидно, что едва ли не 100 процентов местного населения не желает возвращения под грузинский флаг. Это подтверждают формальные показатели российской паспортизации: соответственно 91 и 94 процента. Не менее очевидно и то, что попытка силового влияния на выбор жителей мятежных автономий чревата кровопролитием и массовым исходом беженцев.

Эта политическая данность может измениться лишь в иных конфликтологических условиях. В первую очередь, когда снизится градус ожесточения прошедших через войны 90-х годов. Этому способствовало бы решение вопроса о возвращении грузинских беженцах, в частности, в Абхазию.

И именно упомянутый фактор исторической памяти русских и грузин мог бы тут сыграть примиряющую роль. Но не защита их теми, кто в глазах большинства местного населения – или чужаки, или враги. Политические оценки администрациям Сухуми и Цхинвала ставят политики. Но конфликтологу очевидно, что ни та, ни другая не являются террористическими или тоталитарными режимами, требующими замены по гуманитарным соображениям.

Конфликтологически общепризнанным является и то, что стабилизационная перспектива зависит, прежде всего, от отношений ведущих постконфликтных субъектов: большинства местных жителей и главной миротворческой силы. Более того, неизбежная консервация конфликта - как стадия его разрешения – востребует нахождения всех его субъектов в изначальном составе.

Исходя из этого, замена российских миротворцев на иных не обосновывается ни теорией, ни опытом. Да и житейское «от добра добра не ищут» противостоит любому конъюнктурному подходу.

В Тбилиси считают, что Россия использует свой миротворческий статус для расширения политического влияния. Эта так: главная миротворческая сила потому и главная, что она влиятельная. Вопрос же о том, как Россия этим влиянием распоряжается – эмоционален и политически предвзят: обе стороны – особенно постконфликта - никогда не бывают одинаково довольны миротворцем-посредником.

Существеннее, на наш взгляд, другое: политический исход вполне легитимной борьбы с сепаратизмом, по мысли конфликтолога, не должен создавать новый конфликт. Если смысл восстановления государственной целостности в Тбилиси видят в том, чтобы использовать интегрированные территории во вред непонравившемуся посреднику, то конфликтологически понятен учет российскими миротворцами неопределенного будущего наших отношений с Грузией.

Иными словами, в Южной Осетии и Абхазии мы «творим мир» и в этом смысле открываем политическую перспективу объединения Грузии, но удовлетворять прочие чаяния Тбилиси мандат нам не предписывает.

Четвертый пункт. Для политика в значительной мере второстепенна пресловутая роль личности. Конфликтолог же не может не учитывать персонификации российско-грузинских отношений через личности, например, последних тбилисских лидеров, а также представителей их окружения.

При социологически подтверждаемых симпатиях русских к грузинам ни Шеварднадзе, ни Саакашвили не пользуются авторитетом среди значительной части российских граждан. И если первый напрямую ассоциируется со своими весьма спорными достижениями на посту министра иностранных дел Советского Союза, то второй в глазах многих выглядит западным имплантантом, два года назад удачно вписавшимся в местную электоральную ситуацию.

Не Россия несет ответственность за военно-морской гнев президента Саакашвили, около года назад требовавшего топить туристические теплоходы на их подходе к Сухуми, а на днях в парламенте пытавшегося доказать свою богоизбранность. Нам остается лишь удивляться мальчишеству министра обороны Окруашвили, по его словам, трое суток ночевавшему в абхазских лесах.

Схожие впечатления вызывают сентенции бывшего министра Зурабишвили, публично рассуждающей, когда она – французский дипломат, когда – министр иностранных дел Грузии. Как минимум о соответствии занимаемой должности заставляют задуматься заявления главного тбилисского направленца на миротворческое взаимодействие с Россией кинорежиссера и министра Хаиндравы, называющего нас, то есть, своих партнеров «фашистским государством» и вообще гордящегося тем, что никогда не служил в «оккупационной армии», от которой его, надо думать, творчески тошнит.

Не добавляют уважения к правящей элите Грузии неясности с гибелью премьер-министра Жвании. Список неполный. Политик в этих условиях имеет основания усомниться в профпригодности своих партнеров, следовательно, их ответственности. Публицист назовет эти и подобные им пассажи - проявлением такой степени государственной несерьезности, которая более характерна для «провальных стран».

Конфликтолог сделает упор на непредсказуемость партнеров как главного препятствия для конструктивного диалога.

Пункт пятый. Тема Панкисского ущелья. Политик видит вписываемость этой проблемы в глобальный антитеррористический концепт и в нем ищет пути ее разрешения. Зачастую безрезультатно. Политик исходит из того, что Панкиси - неоспариваемая часть Грузии, и на неё распространяются все полномочия грузинского государства. Конфликтолог делает оговорку: давайте определимся, насколько Панкисское ущелье этим государством контролируется и не требуется ли международная помощь в исполнении грузинской стороной государственных, в том числе антитеррористических прерогатив. Иначе политика ждет тупик. Конфликтолог в отличие от политика фиксирует факт: с середины 90-х годов вне формальной сепаратистской логики в Панкиси функционирует центр подготовки чеченских боевиков.

Активность этого центра варьируется под влиянием внутригрузинской, а может быть, и глобальной террористической конъюнктуры – от подготовки спорадических проникновений на территорию России до соорганизации рейдов бандформирования батальонного состава по типу гелаевского 4 года назад. Опять таки вынесем за скобки видение грузинской стороной нашей безопасности и территориальной целостности.

Конфликтолог подсказывает политику увязывание антитеррористической темы с миротворческой: в зонах, где находятся наши миротворцы – в Южной Осетии или концептуально неотделимой от неё Абхазии – условий для террористических проявлений кратно меньше, чем формально вне этих зон.

Если же грузинская сторона убеждена в собственной готовности осуществлять властные полномочия в мятежных регионах, то, может, сначала докажет это на примере Панкиси?

Пункт шестой задает тема вывода российских войск с территории Грузии. При очевидном международно-правовом и политическом смысле этого решения конфликтолог вправе предупредить: если окончательный вывод войск произойдет по модели нашего фактического бегства из Восточной Европы, не миновать еще одной стойкой, обращенной к поколениям мифологической проекции по типу свой-чужой: не так мы сюда пришли, чтобы так выходить!

С учетом неотвратимого соседства с Грузией, ее и наших экономических и иных интересов это окажется существеннее конъюнктурного розыгрыша антироссийской карты, личных пристрастий тбилисской элиты. Упростит ли эта модель судьбу политика? Особенно, если он продолжает верить в историческое братство как панацею от большой беды?

Борис Подопригора
член Экспертно-аналитического совета при Комитете по делам СНГ и соотечественников ГД ФС РФ,
Президент Санкт-Петербургского клуба конфликтологов